|
В Александрии когда-то сожгли библиотеку, и с тех пор лучшие писатели от кавафиса до даррела, слагают городу гимны — будто в порядке компенсации. Геннадий Иозефавичус также воздал скромную хвалу городу имени Македонского.
Есть на свете несколько городов, в которых мне хочется жить. Не в том, конечно, смысле жить, чтобы вставать там каждое утро, бриться и отправляться на службу, — таких городов вообще не существует, а в том, чтобы иметь там дом, и заброшенный сад, и кабинку на пляже, и любимое кафе, где без расспросов несут кофе с горячей булкой; куда можно приехать в любой день с одним лишь ключом в кармане, поздороваться со стариком соседом, открыть разбухшую от соленой влаги дверь, снять полотняные чехлы с кресел и дивана, выйти на балкон и зажмуриться — не от солнца (оно все время где-то в дымке), но от счастья ощущать себя в Стамбуле, Касабланке или Монтевидео. И с недавних пор — в Александрии. Попадаешь в такие города всегда случайно, не готовясь, но уже на подъезде начинаешь чувствовать, что судьба неспроста устроила все таким и никаким другим способом.
С Александрией вся любовь тоже произошла случайно: был в марте в Каире, переваривал там впечатления от нильского круиза и пирамид Гизы, мучился жарой, решил остыть, узнал, что до Александрии первым классом всего-то два часа и три доллара, не устоял перед соблазном избавиться от каирского зноя за мизерные деньги. Взял билет, сел утром на поезд, а к обеду, не доехав одной остановки до Александрийского вокзала, сошел в пригороде, на станции Сиди-Габер. Еще через пятнадцать минут мое такси остановилось у огороженных высокой стеной садов Монтаза, на въезде в которые, у шлагбаума, водитель гордо произнес: «Эль-Саламлек», и мы, рискуя задавить гуляющих по парку и отчаянно гудя, двинулись к берегу моря, к гостинице El Salamlek Palace, где я решил провести первую свою александрийскую ночь. «Эль-Саламлек» — бывший султанский охотничий дворец, если точнее — романтическое гнездышко при предпоследнем султане, летняя резиденция при последнем короле Фаруке и партийно-правительственный пансионат при Садате и Мубараке. Относительно недавно некие итальянские жулики купили памятник истории и архитектуры, поменяли дубовые оконные переплеты на пронзительно-зеленые алюминиевые рамы со стеклопакетами и открыли общедоступную гостиницу. От монархов нынешним постояльцам остались фривольные витражи, роскошный лифт, кое-что из мебели и французская кухня, от слуг народа — вонючий ковролин и унылые розовые занавески.
Бросив багаж, я пошел туда, где тремя этажами возвышаются над уровнем моря частные купальные кабинки. Такие кабинки налеплены по всему александрийскому побережью, есть они даже в центре города или, как у Форстера, Лоренса Даррелла и Кавафиса, — Города, который обязательно с большой буквы.
Наутро я выслал багаж в следующую гостиницу, теперь уже в Городе, в самом центре, на Корнише. На этот раз я поселился в старом, давно не ремонтировавшемся отеле Windsor, в огромном угловом номере за 80 долларов. Продавленная harem-size кровать, скрипучий шкаф, диван, кресла, стол и ваза с фруктами — все это, включая, кажется, и фрукты, появилось здесь еще до битвы при Эль-Аламейне и уж точно до речи Насера, произнесенной с балкона Александрийской биржи. Разве что телевизор лет двадцать назад донесли вместе с двумя каналами, на которых все время поют толстые лысые мужчины с медовыми голосами и танцуют пухлые девушки в люрексе. Оконные рамы тут в отличие от El Salamlek вставляли давно, а потому вместо пыльного, якобы кондиционированного воздуха через щели шириной в палец в комнату задувает свежий морской ветер.
Удостоверившись, что сделал наконец правильный выбор, я отправился по обязательному туристическому маршруту — в Греко-римский музей, в катакомбы Ком-эль-Шукафа и дальше к форту Кайтбея.
Музей оказался чудесным учреждением культуры — не сильно большим, ухоженным, разумно устроенным. Изваяния греко-египетских гибридных божеств времен Птолемеев, многочисленные Клеопатры, прекрасно сохранившиеся мумии — как людей, так и крокодилов, терракотовые фигурки, бронзовые ванны двойного назначения (хозяина такой ванны часто хоронили в ней же, накрыв сантехнику массивной крышкой), эль-фаюмские портреты, которые писались при жизни и становились лицами мумий после смерти; мозаики, чудесные греческие скульптуры и, конечно, частые и разнообразные изображения основателя Города, Александра Великого. Музей был открыт в 1892 году, на пике увлечения археологией, в лучшие для Города времена, когда Александрия снова, спустя два тысячелетия, становилась столицей Средиземноморья. Впрочем, всего через несколько лет Шлиман, раскопавший Микены и Трою, потеряет надежду найти Сому, гробницу Александра, и покинет Город, гробокопательский интерес к Александрии слегка поутихнет, но коллекции музея не перестанут пополняться вплоть до середины пятидесятых годов ХХ века, когда Насер выставил из Египта иностранцев.
Катакомбы Ком-эль-Шукафа — еще одно удивительное место. Однажды некий осел провалился в дыру, образовавшуюся в размытой дождями земле, и именно этому ослу мы должны быть благодарны за открытие подземного семейного кладбища. По счастью, хозяин осла сообщил о дыре итальянцу Джузеппе Ботти (кстати, основателю Греко-римского музея), а тот уже докопался до сути. Представьте себе огромный, метров десяти в диаметре колодец идеальной круглой формы, на дне которого начинается просторная галерея, ведущая к храмовому комплексу (трапезная, алтарь и пр.) и бесконечным рядам ячеек, предназначенных для хранения мумифицированных трупов умерших членов семьи. Захоронения велись на протяжении сотен лет, семья была большой, в Городе часто случались эпидемии, а потому катакомбы размерами и организацией напоминают теперь склад IKEA.
Форт Кайтбея — памятник совсем в отличие от музея и катакомб не впечатляющий — форт и форт, только стоит он на месте Фаросского маяка и выстроен из его камня. Внутрь не пускают, блюдя военную тайну, и все, что вы можете сделать у стен Кайтбея — это встать, широко расставив ноги, у стен цитадели, задрать голову и попробовать представить, как огромный маяк, протыкая облака, уходит в небо. Потом — вспомнить эпизод «Дневного дозора», когда падает Останкинская башня, и представить, как во время землетрясения валится башня Фаросская. Именно так я и сделал: встал, расставил, задрал, представил, определил направление падения и где-то вдалеке, у основания косы, соединяющей Фарос с материком, обнаружил (уже с помощью бинокля) нечто явно имеющее отношение к общественному питанию. Метрах в пятистах от форта дымились грили, а на большой веранде группы уважаемых горожан явно занимались поеданием рыбы. В животе заурчало, и я понял, что с древностями надо заканчивать и что современность ждет меня со всеми своими грилями и бутылками «Омара Хайяма».
Уже через пятнадцать минут я сидел на веранде ресторана Fish Market, с видом на Восточный порт, и хмурый египтянин метал на стол свежие лепешки и блюдца с хумусом, бабагамушем, тхиной, снетком и прочими составляющими мезе — ливанской закуски, самой вкусной на свете. Рыбу я выбрал раньше, проходя мимо витрины с типичным средиземноморским набором: барабулькой, морским языком, окунем, кефалью, камбалой, креветками, мидиями. Надо было только ткнуть пальцем в понравившуюся тушку, чтобы ее тотчас кинули на гриль. Поглощая мезе и кефаль, я рассматривал уважаемых александрийцев, неспешно проживающих свои законно-бесконечные обеденные часы за столиками Fish Market.
Город, возможно, единственное место во всем Египте, где местные жители включают рыбу в свой традиционно мясной рацион и где эту самую рыбу умеют готовить. Потом, вернувшись в Каир, я рискнул сходить в нильский Fish Market (заведение оказалось сетевым) и был, прямо скажем, разочарован: кефаль не радовала, барабулька расстраивала. Рыба была той же, вкус другим.
После обеда я вышел на набережную Корниш и отправился в гостиницу. У набережной, как я потом узнал, есть какое-то официальное название, но местные жители продолжают использовать ее старое, дореволюционное имя. С другими улицами, площадями и дорогами — то же самое. Любой, даже самый неприметный александрийский тупик переименовывался по нескольку раз, а потому эмигрировавшие в пятидесятые горожане, отправляя письма оставшимся здесь родственникам, пишут на конвертах все известные им наименования: Al-Horreya Road, previously known as rue Fouad and as rue Rosette or Rosetta Gardens street before. Первую половину прошлого века, несмотря на фактическое британское владычество, общепринятым в Александрии языком был французский, а потому большинство названий писались и звучали на французский манер. Насеровская администрация, при которой из Города выслали иностранцев, переделала имена на арабский манер. Местные таксисты, впрочем, не знают ни прошлых, ни нынешних названий улиц. Эти убийцы различают только имена мечетей, привычно используя их для обозначения кварталов. Есть, правда, в Городе гужевой транспорт, и старые кучера, по полвека сидящие на козлах пролеток, как правило, помнят и старые, и нынешние официальные названия улиц, но знания эти никак не используются. Кучеров развратил туризм: если при Даррелле экипажи в основном использовались для занятий быстрым сексом (их звали «каретами любви»), при Насере — по назначению, то теперь — для сувенирных поездок по Корнишу и прилегающим кварталам. Однажды ночью и я поддался на уговоры одного обаятельного старика — сел в пролетку, поехал по набережной до Библиотеки, потом назад, к отелю Cecil, где путешествие ценой в 10 долларов вроде должно было закончиться, однако я посулил кучеру еще два раза по столько же, и мы поехали дальше. От Cecil (именно в этой гостинице, приехав в Александрию, жил Даррелл, и здесь же знакомятся его герои) через площадь Мухаммеда Али, рыночные кварталы, спящий сук Аттарин, через весь Мина-эль-Басаль, турецкий город, мы поехали к набережной Западной гавани, откуда открывается вид на Рас-эль-Тин (летнюю резиденцию правительства при королях и нынешний выходной президентский дворец), и оттуда вернулись темными закоулками в ярко освещенный мир ночного рынка, где до утра торгуют апельсинами, безразмерными лифчиками, лепешками, румянами, парчой, где шум и смрад, где настоящая жизнь привыкшего к дневной дремоте Города.
На следующее утро, сверившись с планом города (лживым и неточным), я отправился в сторону мечети Аттарин, за которой начинается сук Аттарин, антикварный рынок. Конечно, представить себе ассортимент местных лавок я мог бы и заранее: фарфор, хрустальные лампы, бронза и столовое серебро, венские стулья, тяжелые скатерти с бахромой, картины средней руки, акварели, открытки и черно-белые фотографии — все, что должно было остаться после спешного отъезда многочисленных иностранцев, составлявших треть населения Александрии до 1956 года, то есть до того самого момента, когда Насер, уже к тому времени национализировавший Суэцкий канал, выставил из Города родившихся здесь и проживших всю жизнь итальянцев, французов, англичан, сирийцев, ливанцев, евреев, греков, одним словом — иностранцев. Тут ведь, в Александрии, как все было: Мухаммед Али — великий правитель Египта начала XIX века — вернул Городу спустя почти две тысячи лет былую славу и значение. Али понастроил современных зданий, замостил грязные улицы и дороги, вырыл канал, до сих пор снабжающий Александрию нильской водой и, как сказали бы теперь, создал для иностранцев режим наибольшего благоприятствования, решив, что Город должен стать воротами нового Египта. И Город действительно быстро стал космополитическим африканским анклавом, настоящей столицей Средиземноморья.
Али обожал Наполеона, и французские архитекторы, строившие для Бонапарта, первыми появились в Александрии. Наследники великого Мухаммеда унаследовали и его франкофилию, а Город — дома и улицы в стилях бель эпок, ар нуво, ар деко. Понятно, что кроме французских фасонов Александрия обильно получала подарки и от других общин: греки застраивали свои улицы маленькими парфенонами и неовизантийскими домами, итальянцы — венецианскими палаццо и школами в муссолиниевском стиле, англичане — викторианскими гнездышками. Так, собственно, Александрия и приобрела свой знаменитый, описанный Форстером и Дарреллом вид. Сегодня, к сожалению, вид этот почти неразличим: много чего посносили, а то, что осталось, — закопчено, полуразрушено, пришло в упадок, хотя если присмотреться, все, пережившее свое время, еще хранит следы былой красоты.
В общем, на антикварном рынке, по моим представлениям, много чего должно было оказаться. И оказалось. Лавки на суке Аттарин буквально лопаются от товара — от самого простого до абсолютно роскошного. Сморщенные хозяева магазинчиков, давно, видимо, потеряв надежду что-нибудь продать, даже не делают обычных для египетского базара попыток хоть как-то заинтересовать клиента, поторговаться. Сидят себе старички в продавленных креслах, вяло отвечают на приветствия, нехотя называют цену, а потом внезапно впадают в спячку и совсем перестают реагировать на ваше присутствие. Тут, на Аттарине, можно бесконечно ходить и трогать, перебирать, прицениваться; и именно здесь впервые посещает мысль немедленно купить квартиру на Корнише или студию на рю Фуад, обставить ее всеми этими стульями и комодами, развесить картинки и хрустальные люстры; и что покупки все эти едва ли будут дороже убитой московской однокомнатной квартиры, и что климат здесь куда лучше, виза не нужна, а самолеты в Каир летают каждый день, и поездом от Каира до Александрии два часа и три доллара. И ты гонишь от себя эту мысль, а она уже ждет тебя в следующей лавке, и начинаешь вспоминать, кто и сколько тебе должен, и где можно подзаработать, и что, вообще-то, хорошо прицениться к какой-нибудь недвижимости.
Так я и ходил. И мечтал. И Город так быстро высасывал из меня соки (мне-то казалось, что это я влюбляюсь в него), что даже есть захотелось. Естественно, на пути немедленно оказался уличный торговец снедью. Усач подмигнул мне как старому знакомому, вынул из корзины горячую питу, раскрыл ее, навалил туда фасоли. Я проглотил и попросил еще — только фалафель и пряное мясо.
— Сколько я тебе должен?
— Фунт, два — сколько не жалко!
Парнишка в черно-белой майке «Ювентуса», оказавшийся сыном торговца, сбегал в соседнюю лавку и принес мне бутылку минеральной воды, потом отец навалил ему в тарелку риса с изюмом, полил все это какой-то подливой, и мальчик уселся есть рядом со мной. Я почему-то почувствовал себя дома и опять принялся мечтать, как я стану местным жителем, и как у меня появится собственная кабинка на пляже, и как я заведу обычай пить по утрам сахлаб (горячее молоко с мукой, орехами и медом) в кафе, где пол посыпан опилками, и где серьезные соседи раскуривают свои кальяны и читают газеты.
На следующий день я взял машину и поехал в Эль-Аламейн, в пустыню — туда, где в 42-м Монтгомери разбил Роммеля, и где «благородная» часть Второй мировой закончилась, потому что Гитлер потерпел первое поражение. Мне казалось, что вид нищих пригородов Александрии, запах грязного, заросшего тростником озера Мареотис, горячий воздух пустыни вернут мне разум и что бредовая идея немедленно обзавестись домом в Городе улетучится, но я вернулся в свою комнату в Windsor, сходил на базар за лепешками с бобами, выпил кофе в баре с опилками — и бред вернулся. С другой стороны, мне ведь и в Монтевидео дом нужен, и в Стамбуле, а потому способность моя влюбляться в полуразрушенные города, по-видимому, имеет какое-то научное объяснение.
К психоаналитику, может, сходить? |
