|
Шанхай – место, где семнадцать миллионов человек строят коммунизм, а получается, тем не менее, капитализм. Даниил Дугаев прожил в этом городе некоторое время, питаясь жареными медузами, фотографируя девушек и прикидывая, сколько еще лет остается до того момента, когда центр мира окончательно переместится с манхэттена на берега реки хуанпу.
Ресторан CJW – Cigars, Jazz, Wine – на верхушке Бунд-центра – диспетчерская башня с окнами во всю стену и обзором в триста шестьдесят градусов. Весь город с башни виден как на ладони, и я хожу сюда не обедать – наблюдать за рекой. Любопытное занятие, шипспоттинг на Хуанпу. Кажется, здесь проходит больше судов, чем проезжает машин по Тверскому бульвару.
Сейчас внизу разворачивается драма: излучину у телебашни пытается одолеть розовый танкер величиной с межпланетное дилдо. Если попросить китайцев с набережной поставить танкер вертикально, он затмит и телебашню, и Бунд-центр, и 88 счастливых этажей небоскреба Цзинь-Мао. Дилдо поворачивает свой жирный зад, и посудины, которыми кишит эстуарий Янцзы, рассыпаются в стороны, как воробьи от мастифа.
Посмотрим теперь в другую сторону («Девушка! Я пересяду за тот столик»). Над городом висит смог. В коричневом тумане плавает скелет недостроенной «Шимао Интернешнл Плаза». У развязки-переростка рядом с Народной площадью скопилась полуденная пробка. За развязкой до самого горизонта тянется лес новостроек – одинаковых жилых башен, населенных миллионами людей, с которыми я вряд ли когда-нибудь встречусь.
Шанхай – крупнейший из городов, где коммунисты строят капитализм. Это центр зазеркалья, точка мирового притяжения, противоположная острову Манхэттен. Сейчас Манхэттен перевешивает, но что будет лет через сто?
Перед тем как ехать в Китай, я совершил два поступка. Во-первых, извлек из шкафа сочинение Эрнеста фон Гессе-Вартега «Китай и китайцы» (издание А.Ф.Девриена, Санкт-Петербург, 1900 г.). Во-вторых, позвонил Сене, который два года возил контейнеры с Тайваня и может уболтать любого приказчика от Гонконга до Харбина.
Неутомимый фон Гессе-Вартег посетил Китай в конце позапрошлого века и остался ужасно доволен. В сравнении с Шанхаем, написал он, «остальные объевропеившиеся города Юго-Восточной Азии – Сингапур, Гонгконг, Батавия, Манила, Иокогама, Кобе, Нагасаки – отступают на второй план». Барон прибыл сюда на пароходе западногерманского Ллойда, а мы – на поезде Transrapid со скоростью 430 км/ч, но многие наблюдения немца – в основном, конечно, о местных нравах – и сто лет спустя выглядят так, будто он жил в соседней гостинице.
Сеня был нужен мне как переводчик и культурный советник, потому что меньше всего я хотел почувствовать себя героем Копполы. Китайский язык и вправду сложен – до такой степени, что фразы из путеводителя и латиница на картах почти ничего не прибавляют к вашим коммуникативным способностям. Вот, например, такси. На проспекте в Синьтянди я машу рукой и останавливаю синий «фольксваген». «Нихао!» – говорит водитель в тужурке. «Наньцзин-лу!» – называю я улицу. У шефа глаза выкатываются на лоб. «Э-э-э?» – рычит он угрожающе (так звучит для европейского уха возглас удивления). «Нань. Цзин, – повторяю я. – Лу». Шофер разражается тирадой, тон которой тоже кажется мне не слишком вежливым. «НАНЬЦЗИН-ЛУ!» – рявкаю я. «О! – с облегчением выдыхает китаец. – Наньцзин-лу?» И выжимает газ. А ведь казалось, что я произносил название правильно.
Путешествие в Шанхай – это именно путешествие в Шанхай, а не в Китай. Отчасти в этом виноваты европейцы, с которыми судьба этого города связана так же неразрывно, как новейшая история Египта с советскими инженерами. В девятнадцатом веке британцы выгружали в шанхайском порту горы опия и в ответ на попытку китайцев прекратить торговлю наркотиком поставили здесь гарнизон. В двадцатые годы в здешних ресторанах танцевали русские балерины, а китайцев не пускали в общественные сады. Потом были Гоминьдан, война, Мао, «культурная революция» и шестьдесят лет стагнации. Теперь расклад такой: опьяненные новыми рынками, колониальными зарплатами и восточной молекулой иностранцы-лаоваи отчаянно веселятся с местными нэпманами под присмотром всевидящего ока.
Бунд в семь вечера – это Бродвей у Таймс-сквер. Стотысячная толпа бродит вдоль реки, запускает змеев, фотографируется и поедает жареное мясо на палочках. Оживают столетние здания лондонской архитектуры. Накрывают столы в номере двадцатом – Peace Hotel. Подъезжают такси к номеру пятому – M on the Bund. Номер третий вообще состоит из одних ресторанов, каждый из которых был бы на месте и в Париже. Разница с Парижем лишь в том, что здесь хорошая европейская кухня считается роскошью и превращается в светский атрибут, доступный лишь избранным.
Да, вечером на Бунде может показаться, будто Китай вышел из мясорубки XX века куда более человечным государством, чем в эпоху Тяньанмыня. На самом же деле здесь заповедник, и о том, каково быть гражданином этой страны, по экспериментальной зоне не понять. В деревнях недоедают – в Шанхае, для того чтобы попасть в клуб People 7, нужно угадать правильную ямку в стене и сунуть туда ладонь. Люди пропадают по ночам – Cloud 9 на верхушке Цзинь-Мао хвастается званием самого высокого бара в мире. Перекрыт доступ ко всем тайваньским сайтам – но с террасы Bar Rouge открывается вид на зазеркальный Манхэттен, и финансовые башни Пудуна отражаются в реке неоновой рябью.
Кстати, диджея в этом Bar Rouge надо вздернуть – недаром говорят, что в Шанхай съезжаются все неудачники из Лондона. Черная пьяная толпа дымит контрабандными сигаретами, чокается бокалами сингапур-слинга и раскатывает в туалетах кокаиновые дорожки. Вот малаец и малайка из Куала-Лумпура, где небоскребы еще повыше, чем в Китае. Они приехали скупать пластик и остались на недельку прошвырнуться. «Неужели у вас дома некуда сходить вечером?». «Ха-ха, – говорит девица. – В Куала-Лумпуре есть один хороший клуб. Или два?» – Она смотрит на своего темнолицего спутника. «Один, – кивает тот. – Как мы устали от этой деревни».
Шанхай, конечно, деревней не назовешь. Здесь живет 17 миллионов человек и, как сообщает нам энциклопедия, «производятся электроприборы, радиоаппаратура, автомобили, морские суда, станки, фотоаппараты и часы». Марку этих часов вам выкрикнут в лицо еще до того, как вы запишете имя в книгу постояльцев «Астор-Хауса». Это – «Лолейкэсы», он же «Ролекас» и «Лолекс». Проведя здесь пять дней, начинаешь удивляться, почему на государственном флаге нет шахматной короны.
Современная китайская поп-культура переживает кризис самоидентификации – потому что в мире, где ценится подлинность, полагает, что копия не уступает оригиналу. Именно поэтому китайские проигрыватели DVD не различают зоны копирайта. Поэтому здесь встречаются майки Adidas с ярлыками Nike. В супермаркете сарайного типа на окраине города есть отдел жемчуга, отдел маджонга и отдел, где рядом с часами, на циферблате которых машет ручкой председатель Мао, за гроши продаются как бы Omega, как бы Breitling, как бы TAG Heuer. Возникает вопрос: зачем же в Шанхае столько роскошных, но пустых магазинов, где можно купить «Ролекс» английский? Вероятно, для того, чтобы фабрики как можно раньше получали новые модели.
Нет, правда, я смотрю на вещи, которые привез из Китая, и не могу понять, найдется ли среди них хоть одна настоящая. Жемчужная нить выращена на океанской ферме. Плакаты с рекламой сигарет скопированы с оригиналов начала века. Костяшки маджонга искусственно состарены. Где-то на рынке Сеня нашел оригинальную вечную спичку, но та сломалась уже через неделю. |
