On-Тур - туры и путешествия

Я разозлилась на корейцев, еще когда уезжала. При общей антиклерикальности и даже ненависти к любой религии я почему-то люблю смотреть на всех и всяческих будд. Так вот, корейские оказались довольно ужасные. Они жирные и с усиками.

Сами корейцы гостеприимны, но не дай бог оказаться их важным гостем.

По их мнению, гостей надо принимать так. Необходимо посадить их в автобус и снабдить гидом, милой корейской девушкой, не слишком хорошо говорящей по-английски, но зато и не много знающей о всех тех местах, в которых дорогим гостям придется побывать. Из автобуса выпускать только в крайних случаях. Как правило, поводом для этого служит обед или ужин с представителями местных властей. Вот сейчас в середине стола стоит в черном костюме мэр провинции Чолла-Намдо (или просто Намдо). Он прибыл на обед вместе со всей своей администрацией и уже двадцать минут читает по бумажке текст приветственной речи. Речь переводят на три языка: для важных гостей из Японии, из Китая и той части группы, что понимает по-английски. Мы еще не ели, а у нас уже затекли ноги: стол низкий, а в позе лотоса никто из нас долго не высидит. Кимчи, которая лежит передо мной в маленькой плошечке, два года. Все это время она провела в прохладном месте. В процессе ферментации она стала мягкой, желтой и сморщенной. Имбирь и чеснок отдали капусте все, что собирались, – и растворились, молекулы чили проникли в каждую клетку капустного листа. Все смеются над бедной старой кимчи. Я же испытываю благоговение: я еще помню бабушкины огурцы из подпола, которые тоже год от года становились только лучше и в которых было не меньше перца. Правда, мне разрешалось съесть не больше пяти штук зараз. Тут же совсем другое дело. Когда я опустошаю плошку, приносят новую. Так будет до самого конца обеда, таков закон гостеприимства. Группа надо мной потешается – кимчи сразу же стала притчей во языцех. Дело в том, что корейцы промоутируют эту капусту с нездешней силой. Они сами едят ее на завтрак, на обед и на ужин – и это не метафора. Вот стоит тарелочка, а в ней лежат четыре белых лепестка. Не то овощ, не то орех, называется «маа», на вкус что-то вроде пресной редьки. Вот собственно редька, подкрашенная желтым, моченый бамбук, тушеные стебельки моуте – бог ведает, что-то вроде стебельков картофеля, жожоба в меду, немножко жареных морских гребешков, ореховое желе, салат из стеклянной лапши с сырой рыбой и стопка листьев, похожих на крапивные, – пока вроде бы ничего интересного. А, вот же оно. Вот откуда запах – от совсем крошечной пиалы, где лежит примерно столовая ложка рыбьих внутренностей. В красном соусе. Встаю. Как же затекли ноги.

Что чувствует западный турист, выходя к завтраку день этак на пятый и снова убеждаясь, что на завтрак суп из водорослей и рис с кимчи, никого не волнует. А чувствует он приблизительно запах отлива, в который кинули дымовую шашку. Корейцы не слишком осведомлены о вещах, на которых держится наш мир, поэтому никакого кофе на завтрак, никаких булочек. Их просто нет – и негде взять. Нет и английских знаков на улицах – как здесь путешествовать самостоятельно, я не представляю. Для этого как минимум придется выучить буквы – а ведь в нашем с тобой возрасте это уже возможно только за отдельную плату. Когда же я пыталась снять денег со своей Visa, банкоматы все как один уверяли меня, что работают только с карточками, выпущенными в Корее. И еще никто тут – даже персонал в отелях – не говорит по-английски.

Вообще, Корея – экономически переразвитая страна, вылизанная до блеска и окультуренная до безобразия. Типичный пейзаж – это сопки, поросшие сосновым лесом, по обе стороны дороги – парники, глиняные рисовые болотца и черные поля женьшеня. Женьшеню нужна тень, его прикрывают чем-то вроде рубероида. Корешков здесь производят 31 тонну в день. Они – тоже национальное достояние, поэтому поход в музей женьшеня для всех, кто окажется в провинции Кумсан, обязателен. В скучном современном здании, где томились в колбах желтоватые и толстые женьшеневые человечки, на меня накатила такая тоска, какой я не ощущала с первых классов школы. Они каждый год устраивают фестиваль и выбирают Мисс Женьшень и Мистера Женьшень этого года. На праздник съезжается куча высокопоставленных особ и дипломатов из соседних государств. Я вот думаю: а может быть, корейцы и вовсе не считают, что жизнь должна быть веселой или интересной?

Сегодня нам показали острова. Это на самом юге страны, дико красиво. Конечно же, тут есть остров Лев, остров Крокодил и расщелина в скале, названная Мостом Ангелов. Только не слишком понятно, что здесь, на островах Кванмай, делать. На тайских или филиппинских островах даже и вопроса такого не возникает. А тут – ну пляж, только на заднем плане сосны вместо пальм, и вокруг нету ничего, одни деревни. Четыре километра грязноватого песка, ни зонтиков, ни лодочек, ни кафе-мороженого. Самим корейцам все это вроде как и не нужно – они в сезон приезжают сюда со своей едой и кушают на земле прямо под соснами. Потом был Фестиваль Моисеевых чудес. Это когда вода между островами Чжиндо и Модо расступается, и по морю можно идти, будто посуху. На фотографиях это было очень красиво: разноцветно одетые люди образуют такую водную дорогу. В принципе, это и на самом деле было неплохо. К броду ведет дорога, по обе стороны уставленная лотками и киосками. Продают, пользуясь случаем, всякую всячину – от жареных сосисок до компакт-дисков и обуви. Наткнулись также на небывалое зрелище: толпу развлекали два клоуна-трансвестита в юбках и чулках в сеточку, с наведенными чудовищными румянами – странно, в Корее ведь гомосексуалистов как бы нет, по крайней мере, на государственном уровне их никто не замечает. Клоуны пели, танцевали, показывали стендап-комеди и неприличные жесты. Еще был обещан Фестиваль грязи в Боре-не, в Кумсане, но напрасно мы на это уповали – мы приехали раньше, чем нужно, поэтому нам просто устроили грязевое обертывание и отпустили восвояси. К сожалению, как каждый год в середине июля все подряд вымазываются в грязи и бегают друг за другом, увидеть не удалось, но звучит заманчиво. Хотя это, скорее всего, не то, о чем я думаю, – Корея очень традиционная страна, и вряд ли тут кому-нибудь позволено так вот просто бегать. Думаю, они бегают группами. Странно, мы тут, на Западе, пытаемся избавиться от индивидуальности и заполучить вместо нее покой и волю. Ездим в Азию, смотрим на очередные 70 миллионов человек, про которых ничего не знаем, и пробуем смириться с тем фактом, что все эти люди существуют. Ставим перед собой цель очистить сознание от лишних мыслей, вслушаться, предположим, в шум реки и застыть, как муха в янтаре, в позе лотоса. Иногда мы даже думаем, что им, в Азии, доступно что-то такое, что нам недоступно. Некое, что ли, смирение, мудрость. В Корее все это оборачивается другой стороной – и кажется уже, что это не смирение никакое философское, а просто умение без лишних вопросов ходить строем плюс с детства выработанная привычка претерпевать кучу церемоний.

На ужин в тот вечер был стейк, и мы на радостях заказали бутылку красного – препосредственного и за большие деньги. Где мы нашли это все? Там есть такое местечко – лыжный курорт Миджу, выполненный в австрийском духе. Скопировано дотошно – в номерах даже пахнет свежим деревом, а на стенах геральдическим шрифтом выведены сентенции вроде такой: «Тот, кто не любит свою жену и не разбирается в гастрономии, недостоин жить». Я сплю под австрийским пуховым одеялом, и в навязчивом хвойном банном облаке номера мне грезится Сеул. Это рисунок тушью по рисовой бумаге: идет дождь. Небоскребы оплывают вертикальными потеками, улицы заполонены черно-белыми школьницами под зонтиками. В кафе сидит и с шумом всасывает из миски лапшу дико стильный персонаж в пиджаке на голое тело и с огромным крестом на безволосой груди. Это ночной рынок Тондэмун, две светящиеся башни, забитые одеждой, босоножками и сумками. Вокруг башен на улицах светло, как днем, открыты все забегаловки с пельменями и кальмарами. В соседнем квартале попадаются вывески на русском – но тут уже все закрыто, и только какой-то корейский пьяница с глазами кролика предлагает мне сто долларов за ночь.

Они настолько не понимают ничего про нас, что ни о чем меня не предупредили. На каком-то из этих бесконечных безумных обедов я взяла палочками кораллового цвета трубочку, только что вытащенную из моря, положила ее в рот – и в эту самую секунду поняла, что ее соседки на тарелке шевелятся. Я немедленно выплюнула моллюска в ладонь и выбросила под стол, думая, что все обойдется. Но на лбу моем еще не успел выступить холодный пот, как кто-то протянул мне тарелку с нарезанными ножницами живыми осьминогами – в самый неподходящий момент, в самый неподходящий. Это было сильнее меня: я выскочила из-за стола и долго курила на улице.

Я знала о живых обезьянках, мозг которых в некоторых частях Азии принято пить через соломинку. И о собаках знала. (Кстати, когда спрашиваешь об этом корейцев, они реагируют так же, как немцы на упоминание Второй мировой войны. «Ну, в общем, да, но лично я нет», – говорят они, и их лица делаются непроницаемыми.) Живых осьминогов я считала кинематографическим вымыслом из фильма «Oldboy». Как же я ошибалась. Я сидела на ступеньках ресторана, курила и думала о том, как хорошо было жить в прежнем мире, где существовала жирная граница между жизнью и смертью. У нас ведь как: жив – значит жив, а мертв – так мертв, поэтому у нас еда не может шевелиться на тарелке. И ты не можешь есть живое – не можешь, хоть ты… Короче, хоть умри, не можешь.

Потом я вошла обратно в ресторан. На полу стояли ванночки с живыми морскими тварями. Какой-то человек вытащил осьминога из воды и гостеприимно протянул мне. С третьей попытки я взяла его в руки.

Думаю, что репортаж мой показался бы самим корейцам совершенно диким. Ничего, сказали бы они, не поняла, ничем не прониклась, зря мы ее кормили. Неправда, я прониклась. Особенно когда они отменили экскурсию на мыльную фабрику и показали нам вместо нее развалины старого монастыря Ссаенгеса в Чжиндо, поросшие травой. Там был каменный будда, которому 1300 лет, стоял себе в траве, кузнечик. Наверное, он когда-то показывал знак «Ом» – дескать, о'кей, все будет хорошо, но теперь у него отломаны пальцы. Может, когда-то он, как любой уважающий себя корейский будда, имел усы и толстые щеки. Но теперь у него лицо, как у романской какой-нибудь Девы Марии: нежное и спокойное.