|
Чем дальше я пробирался на запад Франции, тем чаще просыпался с ощущением, которое искал: что за окном – не Франция, а какое-то другое, более северное и совсем не знакомое мне государство. Сначала я перестал удивляться черно-белому бретонскому флагу, похожему на поджаренное американское знамя. Потом начал узнавать бретонские слова. Наконец, бросил пить бельгийское пиво: такой естественный в Париже «Флореф» сменился элем «Кореф», сваренным по эту сторону Ла-Манша в городе Роскоф.
Суббота застала меня в Пемполе, рыбацком городишке в ста километрах от Сен-Мало. В пятницу вечером, сидя с бутылкой сидра в гавани для яхт, я наблюдал, как на набережную одна за другой въезжают фуры и автобусы. Из автобусов высыпали арабы в униформе, немедленно приступившие к разгрузке пакетов, ящиков и металлических конструкций. Через полчаса у воды выросли тир, карусель с инфернальным Микки-Маусом, кегельбан, мини-казино «Лас-Вегас», пышечная, стойла для пони, зал игровых автоматов, «Автобан» и три карусели.
Утром центр города оказался перекрыт,и водители, державшие путь к Пуант-д-Аркуэст, откуда уходят паромы на остров Бреа, чертыхаясь сворачивали на узкие, не приспособленные для автомобилей улицы в поисках «девиасьон» – объезда. Собравшись в кучки, местные жители в чистых брюках обсуждали предстоящую гулянку.
Ровно в шесть взревела сирена над «Автобаном», и ярмарка открылась официально. За какие-то четверть часа сонный городишко превратился в цитадель порока и сластолюбия. На улицах появились троицы пухлых, надушенных до состояния парфюмерной фабрики школьниц, компании решительных юношей в кожаных кепках, молодые семейные пары, пенсионеры-бульвардье, мамаши с колясками, бельгийские туристы с кульками отварных мидий.
Главной забавой у молодежи стал исполинский маятник, вызывающий у жертвы дискомфорт вестибулярного аппарата. Высшей доблестью считалось полетать в маятнике минут пять и выйти после этого ровной походкой.
Вот покидает гондолу один из смельчаков. Его лицо отдает зеленью, хотя неон здесь ни при чем. Быстрым шагом герой удаляется куда-то за деревья, но вскоре выходит и вновь присоединяется к своей подруге. Вместе они смотрят, как мучаются в небе их одноклассники. Он обнимает ее за плечи, ее рука бродит по черной джинсовой заднице.
Дорога, эль, устрицы, свежий морской воздух – вот из чего состояли дни, которые я провел в этом краю отливов и птиц из Красной книги.
Я прошел около сотни километров по Изумрудному берегу. Я изучил все геологические формации на берегу Розового гранита. Я осмотрел пятьдесят кабачков, двадцать соборов и одну приливную электростанцию. Я провел инспекцию островов и могу свидетельствовать: острова в полном порядке, если только не забывать крем от солнца и расписание паромов на материк.
На полуострове Леон с дорог исчезли дорогие машины. Космический «рено», без которого, кажется, не может существовать ни один парижанин, уступил место «Ситроену-де-шво» – горбатому «запорожцу» Пятой республики с лупоглазыми фарами. Популярным экипажем оказался и трактор; бывает, что здесь его используют как повседневный транспорт. Чтобы получить звание истинно бретонского авто, каждый автомобиль должен иметь наклейку: «Руки прочь от моей родины».
Кельты вообще оказались патриотами не хуже басков – разве что поспокойнее, без фиги в кармане и бомбы в чемоданчике. Медвежий угол, успевший побывать и оплотом друидов, и сомнительной родиной Круглого стола, никогда не был любимым департаментом Франции.
В известной степени его притесняли все, от Людовиков до Миттерана. Париж всегда подозревал, что здесь живут сепаратисты, и не без оснований: даже вина они пьют меньше, чем сидра, и вместо кира у них – кир по-бретонски. То есть с тем же сидром.
Сепаратисты рассказали мне, что сейчас бретонская культура вновь идет на подъем, заполняя школьную программу предметами на родном языке, а пантеон национальных героев – деятелями вроде Алексиса Гувернека, соединившего кельтские народы паромами Brittany Ferries. А ведь еще живы старцы, которым запрещали говорить не только в школе по-бретонски, но и дома на французском. Одно слово на запрещенном наречии – и получай позорную медаль, избавиться от которой можно, лишь сдав другого нарушителя.
Говорят, что в Ле-Конке, на самом краю полуострова Леон, есть еще более смешная забава, чем в Сен-Мало. Отправляясь на острова, туристы оставляют машины у самой воды, и когда океан взрывается штормом, автомобили смывает в акваторию порта.
Как их оттуда вытаскивают – это нас-тоящий спектакль, – объясняли мне жители, но собственную склонность к подобным зрелищам категорически отрицали. Сами они держат автомобили подальше от воды – высоко на набережной.
Ле-Конке – крайняя точка бретонского края света, Финистера, но еще не самый конец страны. Паром компании Penn ar Bed (если вам повезет, он может оказаться скоростным катером, если нет – дизелем с автомобилями в трюме) ежедневно проходит по Атлантике тридцать километров до Уэссана и Молена.
Эти два острова среди рифов, о которые то и дело бьются супертанкеры, и есть самые западные земли Франции. Там заканчиваются холмы, деревья, архитектура – и остается голая вересковая пустошь, сам вид которой так прямо и говорит: здесь живут кельты. Вернее, жили: молодежь перебирается в Брест, старики умирают, а дома покупают англичане, чтобы приезжать на пару недель в конце лета.
Самые высокие строения в этих краях – не церкви. На плакатах, где расставлены по ранжиру французские маяки (эти плакаты хочется немедленно купить, но куда их потом девать? не таскаться же с тубусом, как студент-архитектор) Креаш, Стифф, Сен-Матьё занимают почетные места. Суда теперь ориентируются по радио, но полосатые башни еще долго будут выполнять вспомогательные функции. Когда иссякнут и они, маяки перелицуют во что-нибудь другое – может быть, по сложившейся традиции, в экзотические отели.
Я бы с удовольствием остановился в маяке – спишь на высоте ста метров, а внизу бьет океанский прилив.
Моя траектория завершилась в Кемпере, древней столице королевства Корнуай, которая стоит внимания уже благодаря своему кривому собору: чтобы здание вписалось в излучину, у него изогнута апсида.
За годы путешествий по Франции я видел немало TGV, но такого старого, как здесь, не встречал никогда. Кемперский вокзал – последняя станция ветки, которая, как и всякий конечный пункт, служит приютом для разноколиберных вагонов, антикварных тепловозов и цистерн с неразборчивой маркировкой.
Вероятно, в каком-нибудь местном депо откопали и мой парижский экспресс с облупившейся краской, истерзанными стеклами и мхом на ступеньках.
На носу локомотива обнаружилась нак-лейка: «Мой последний поезд».
Обычно такими плакатами украшают кабину, провожая на пенсию заслуженного машиниста, но в данном случае – это было очевидно – ее не снимали много месяцев. В каком-то смысле, подумал я, этот поезд станет последним и для меня – хватит переездов, хватит провинции, пора спокойно посидеть в столице.
Я занял место у окна. Напротив листал газету старичок в пиджаке. Минут пять мы ждали отправления: он – раздраженно хмыкая, я – разглядывая билет.
– Что ты скажешь, а!? – гневно спросил мой сосед, дочитав до полосы «Рынки». – Опять введут квоты на ракушки. Вот вы, англичанин – любите устрицы?
– Люблю, – честно признался я. – А вы?
– Ненавижу! – воскликнул старичок. – Но вот должен их выращивать.
– А-ля гер ком а-ля гер, – заметил я, устроившись поудобнее. Предстояли четыре часа тряски и долгая лекция по экономике. |
