Козы острова Крит - On-Тур - туры и путешествия

-->

Козы острова Крит

В надежде подоить козу, а также в поисках просветления и опрощения Юрий Сапрыкин отправился на добровольные сельскохозяйственные работы на остров Крит. Его большую греческую жатву запечатлел Павел Самохвалов.

На работе меня провожали, как Куравлева на свидание с Муравьевой в фильме «Самая обаятельная и привлекательная». Ты, говорили, постригись, что ли, рубашку надень понаряднее, цветы не забудь. Уже на месте, в последний момент, я получил SMS: «Побрейся!» Все потому, что я проговорился, будто еду на Крит, на настоящую сельскохозяйственную ферму, и там – есть такая возможность, – наверное, мне дадут подоить козу. Попробуйте сами: расскажите в компании друзей (лучше всего мужской), что отправляетесь доить козу, и посмотрите, что будет.

Внимание — черепаха!

Про остров Крит мне было известно, что люди на Крите доят коз с древнейших времен. Где-то на склонах местной горы Иды дикая коза Амалфея выкормила молоком младенца Зевса. На фресках в Кносском дворце (в XVII, на секундочку, веке до н.э.) изображается таврокатапсия – род корриды, битва со священным быком, – а где бык, там, известно, и коза. Сайт interkriti.org в лоб, на первой же странице, сообщает: «На Крите – самая большая во всей Греции концентрация коз». Не промахнешься. С другой стороны, я знал, что на Крите ареал обитания коз и места сосредоточения туристов, мягко говоря, не совпадают. Это где-нибудь в Тоскане ты можешь поселиться на сеновале, раскатывать на кухне тесто для домашней пасты, месить ногами виноград на манер Челентано, опять же ухаживать за козой – что в целом будет называться благородным словом «агротуризм». На южной же оконечности Европы «туризм» и «агро» – вещи несовместные; туристу, тем более российскому, не спастись от гор высококалорийной биомассы на ужин, экскурсий с малороссийским юморком гида, супердискаунтов в ювелирной лавке и прочих курортно-отельных радостей. Я предвкушал лица сотрудников ресепшн, ищущих ответа на вопрос, где тут можно кого-нибудь подоить, – у Маяковского это, кажется, называлось «глядят, как в афишу коза».

В номере обнаруживается папка с описанием местных прелестей: «В кристально чистых водах Крита водится редкая морская черепаха каретта-каретта, а среди высоких гор и глубоких ущелий любознательный путешественник будет восхищаться уникальной природой острова и, если повезет, сможет встретиться даже с дикой козой кри-кри». Так и знал: если повезет. Зато: на лужайке под окном рыщут юркие изумрудные ящерицы. Едва заметишь такую, как она зеленой молнией исчезает с глаз долой, махнув на прощание хвостом. Вдоль дорожек тянутся к солнцу цветы самых диковинных мастей, и к каждому приставлена табличка с названием. Мои познания в ботанике ограничиваются песней группы Einsturzende Neubauten «Blume», но даже при такой степени невежества я нахожу знакомые термины: прямо у двери растет цветок из семейства Asteraceae Compositae, каковые слова среди прочих смачно артикулировал Бликса Баргельд. А рядом с ресепшн притаился ящик с яйцами черепахи каретты-каретты и отделением для пожертвований: черепаха, как следует из объявления, с древнейших времен откладывает яйца аккурат на отельный пляж – а помочь ей нужно, поскольку вымирает. Кри-кри, впрочем, тоже в беде.

Вечером мы ужинаем с англичанкой Джуди Смит (она занимается маркетингом в сети Grecotel, к которой принадлежит Rhythimna Beach, где я остановился), и та рассказывает, что черепахи – это неспроста. Что каретта-каретта миллионы лет на этом пляже яйца откладывает, и было бы неблагородно согнать черепаху с насиженной ямки. Что в июле, когда начинается кладка, специально обученные люди каждое утро собирают яйца, чтоб турист не затоптал, и относят в инкубатор. Что на пляже даже запрещено включать свет: черепахи принимают лампу за луну, что резко путает их планы. По вечерам я выхожу к пляжу и жду, когда приползет каретта-каретта. Но вместо нее прилетает черный дрозд с лимонно-желтым клювом. Такие же дрозды, но только в клетках, чирикают за окнами городских квартир: как объясняет Джуди, по закону держать собаку или кошку может только владелец отдельного дома, а горожане здешние – деревенских корней, вот и тянет их к живности, вот и заводят дрозда. Сидя в таверне на узкой улочке города Ретимнон, я насчитал пять клеток с дроздами – а в окне напротив сидел грустный серый попугай, и седенький дедушка, склонившись над клеткой, терпеливо учил его говорить «мяу».

Коты на работе

«Коты по-гречески говорят «няу», – объясняет Джуди. Мы ужинаем на веранде, высоко в горах, под нами ряды виноградников и оливковые рощи, где-то вдали мреет в белом тумане море, вокруг стола вьются два кота. «Не кормите котов, – предупреждает Джуди. – Они на работе». Мы на ферме Agreco, семейном предприятии владельца Grecotel Никоса Даскалантонакиса. Летом владелец отдыхает тут с друзьями, здесь же делаются вина, сыры, мед и оливковое масло – для всех отелей сети; сюда же с мая по сентябрь запускают туристов, что рвутся стать ближе к земле.

Джуди показывает хозяйство. Вот оливы, к которым примотаны рулоны сетки-рабицы: когда оливки созревают, сетки раскладывают под деревьями и раз в неделю собирают, что нападало. Вот круг с каменными жерновами: к нему привязывают осла, тот крутит жернова, те давят оливки. Вот старинный деревянный пресс, которым из оливкового месива отжимают масло. Вот круглая площадка, на которой – при посредстве того же осла – молотят зерно. Вот ульи, где работают пчелы. Вот речка, которая приводит в движение водяную мельницу: она течет по камням, присыпанным песком, на котором растет трава, – получается тройная система очистки. Речка искусственная, можно прикрутить кран – и она перестанет течь. И вообще, все это хозяйство построили за последние семь лет по аутентичным рецептам, свозя инвентарь с окрестных деревень. «Вы поосторожней, – осаживает Джуди, когда мы возвращаемся на веранду, – ужин состоит из 17 блюд, всего надо брать понемногу». Все 17 блюд – это здесь же выращенная, свежесрезанная/свежепойманная еда; слова organic никто даже не употребляет, потому что как может быть иначе? Я завел было речь о сравнительных достоинствах азербайджанских и критских помидоров, но разговор не имеет смысла: «Вы же чувствуете, – говорит Джуди, – что этот помидор вырос на солнце». Я чувствую. Дальше начинаются артишоки, утка и мягкий козий сыр – для них отечественные аналоги подыскивать бессмысленно. Даже самая простецкая еда – вроде кукувагии, бутерброда с помидором, сыром и оливковым маслом, – так хороша, что можно руки отъесть по локоть. «Кукувагия по-гречески – это сова, – поясняет Джуди. – Я помню, первый раз приехала здесь с мужем в ресторан, спрашиваю, что заказал, он говорит: сову. У меня волосы дыбом».

Иду на козу

Наутро меня встречают Ева, Мария и Христос – и еще сын Марии, он с дико довольным видом путается у всех под ногами. «Его зовут Рональдо, – уточняет Христос, – как футболиста». Все трое – как, впрочем, и Рональдо, и коты, и муравьи – работают на ферме Agreco, а я навязался в помощники. «Звери не кормлены, – говорит Христос, – давайте начнем со зверей». И, в полном согласии с евангельской традицией, ведет меня к яслям. В маленьком загончике сидят очень важный козел с причудливо изогнутыми рогами, довольно робкого вида коза и трое козлят. На заборе табличка: «Kri-kri». Вся живность здесь делится на две категории: одних в конечном счете едят, от других же никакого проку – одна красота. С последними сложнее: олени, когда заходишь к ним в вольер, убегают и прячутся за камни, страусы (есть и такие) подходят со свирепым видом, будто намереваются тюкнуть тебя в темя, – но, едва выхватив из рук пучок травы, улепетывают подальше. О кри-кри и речи нет: «Они к вам не подойдут, – говорит Ева, – очень дикие». Зато корова подходит: перегибается через изгородь, вытягивает шею и слизывает языком охапку сена, которую я толком не успел зацепить еще вилами. На ушах у коровы – желтые жетоны с номером 00372. Здоровенные утки с морщинистыми красными брылами, больше похожие на индюшек, сбегаются со всех сторон к кормушке – и превращаются в гогочущее, толкающееся, пухово-перистое море. Шипят гуси, скачут кролики, хрюкает огромная грязнющая свинюха – жизнь налаживается. «А вот, – как бы между прочим сообщает Христос, – и коза». Оказывается, прежде чем козу подоить, ее нужно еще поймать. Этим занимаются Мария и Христос: после пятиминутной борьбы Христу удается ухватить животное за рога, Мария же сжимает брыкливые задние ноги. Клиент к дойке готов. Христос показывает, как браться за вымя и куда давить, и… Вряд ли стоит мучить читателя подробностями того, как я мучил козу, – в общем, я не выдоил ни грамма. Прости, коза. Ты держалась молодцом.

День осла

Сегодня положительно не мой день. На ферме можно заняться массой всего: научиться готовить йогурт, или помочь селянкам варить фруктовый джем, или повозиться с пчелами – но ульи увезли на соседнюю делянку, урожай фруктов не поспел, коза не доится. Ассортимент здешних занятий вообще сильно зависит от сезона: в сентябре, к примеру, делают вино и ракию, в декабре отжимают оливки. Меня отправляют срезать артишоки к ужину, а потом вручают серп – скорее для забавы: время жатвы еще не пришло. Впрочем, управиться с серпом оказывается не в пример легче, чем с выменем. Христос выводит осла: его впрягают в деревянные салазки, на которые с дико довольным видом плюхается Рональдо, – и вручают мне. Нам велено нарезать круги по бетонному бассейну, где валяются сжатые колосья: так происходит молотьба. Найти ключик к сердцу осла, однако, непросто: оправдывая репутацию, скотина не желает трогаться с места. «Элла! Элла!» – свирепо орет Христос. «Осла зовут Элла?» – «Осла зовут Ронис! Элла!»

Ева рассказывает про имена растений. Самые ценные высажены в жестяных банках, покрашенных белым. «Ореган, – объясняет Ева, растирая пальцами веточку. – Розмарин. Мята». Я нюхаю травы и понимаю, что ореган и мята в состав здешнего воздуха входят на равных с кислородом и азотом: воздух так плотен и прян, что его, кажется, можно брать по щепотке и разминать в горсти.

Столкновение с Кри-кри

Мы отправляемся изучать самый сложный на ферме механизм: самогонный аппарат. Приспособление из двух бочек, соединенных поверху трубой, стоит в нише, куда не проникает солнце. По осени, когда делают вино, виноградные отжимки сваливают в медный чан, под ним зажигают огонь, продукты возгонки по трубе поступают в глиняный кувшин с холодной водой, конденсат разливается по бутылкам – так получается ракия, виноградная водка. Христос приносит прошлогодний продукт, мы усаживаемся пробовать по всем правилам – со свежим огурцом и бутербродом-кукувагией, на специальных низких табуреточках – и проводим время жизни за сравнительным анализом вина: Ева говорит, что с радостью попробовала бы для сравнения немного водки – я же говорю, что пробовать там нечего, водка в отличие от ракии вкуса не имеет, зато здорово раскрывает вкусовые рецепторы. «Юрий, – говорит Христос, – это как Юрий Гагарин. Тот, который первым слетал на Луну». – «Нет, – возражает Мария, – на Луне были американцы. А Гагарин летал на первом спутнике». – «А вам, русским, – спрашивает вдруг Ева, – нравится ваш президент Пушкин?»

После фермы становится совсем уж уныло совершать обход минойских дворцов и венецианских крепостей; я беру велосипед и уезжаю в горы. Пилить вверх по серпантину утомительно, пейзаж скрашивают лишь пасторальные картинки по обочинам – тучные овцы с колокольцами, которых непременно охраняет отчаянный гавкучий тузик, цветочки луговые, дивные стада и мышки полевые снуют туда-сюда. Когда становится невмоготу, я спешиваюсь, валюсь в тень и пытаюсь расшевелить органы чувств. Каков, положим, остров Крит на ощупь? Для меня, пожалуй, молочно-теплый, как шерсть козленка. На слух его можно узнать по птичьей трели. Крит пахнет ореганом и имеет виноградно-терпкий вкус. Я не вижу лишь краски, какой он должен быть отмечен на карте, не могу представить характерно критского цветового пятна – возможно, потому, что глаза заливает пот. Лишь на обратном пути, разогнавшись по тому же серпантину до свиста в ушах, я пойму, какого остров цвета. Цвета, собственно, нет – есть только цепочка бликов, отражений, жидкого, расплавившегося на солнце стекла: ты стоишь у подножья, а остров подмигивает тысячей глаз и пускает солнечных зайчиков, отражая закатное солнце.

На следующий день я беру билет на паром и отправляюсь в ущелье Самария – на пятнадцатикилометровую тропинку вдоль студеного ручья между двумя горными массивами. В первой попавшейся таверне на берегу на спинках стульев вырезан странный витой орнамент – при подробном рассмотрении он оборачивается головой козы кри-кри. За поворотом я натыкаюсь на указатель «Ресторан «Кри-кри». 100 м». На входе в ущелье помимо билетов продают майки с надписью «Welcome to Crete» и профилем кри-кри. Я запрокидываю голову: на крохотном пятачке посреди отвесного склона балансирует рыжее мохнатое парнокопытное, обдирает кору с чахлого деревца, поддевает ветку витым рогом, сверкнув желтым жетоном в ухе, из дает победный крик «Кри-кри!» и начинает карабкаться вверх.