|
В 56 году до нашей эры войска Юлия Цезаря обнаружили на северо-западе Галлии непроходимые леса и опасное для судоходства побережье. В четвертом веке переселенцы с другого берега ла-манша сочли здешние холмы пригодными для колонизации и назвали их «маленькой Британией». В 2005 году Даниил Дугаев отправился распутывать римско-кельтское наследство и нашел единственную во Франции провинцию, где вину предпочитают эль и сидр, а устрицами пренебрегают, считая их подножным кормом.
Я приехал в Канкаль утром, еще до отлива. Автобус вела женщина: в первой половине дня, когда в доме дел немного, они часто садятся за руль, чтобы подштукатурить семейный бюджет. По пути мы собрали всех окрестных детей и довезли их до школы на площади у церкви. Девочка слева всю дорогу читала «Корто Мальтеза». Когда пейзаж скучнел, я подсматривал.
Дождь начинался и переставал. На улице, ведущей к порту под углом в тридцать градусов, лужи прилипли к мостовой. Напротив булочной меня ждал Грегуар – в Париже его рекомендовали как человека, который знает в лицо каждую устрицу.
«Есть джем», – подмигнул он, подняв корзинку и застегнув флуоресцентную куртку дорожного рабочего. Вернувшись к церкви – не к главному входу, а к неприметной дверке чуть сбоку, – Грегуар вытащил ключи, и мы потопали вверх по винтовой лестнице.
На крыше пришлось отдышаться. Мы были в самой высокой точке города. Весь север принадлежал заливу Сен-Мишель с треугольником аббатства на горизонте. На востоке, в двадцати минутах езды вдоль берега, начиналась Нормандия. Меня же больше интересовал запад: там, за шпилями Сен-Мало, лежала Франция, которой я никогда не видел: страна не галлов, но кельтов, предки которых приплыли сюда из Ирландии и Великобритании; провинция, где сохранился один из самых редких в Европе языков; где странно, совсем не по-французски называются города – Милизак, Кермарья, Плугастель. Грегуар открыл корзинку и вытащил джем, багет и два солидных термоса с кофе.
Через полчаса, когда мы спустились обратно в порт, вода ушла. Залив превратился в пустыню, усеянную яхтами, шлюпками и плоскодонками устричных хозяйств. Слева от пирса на дне обнажились ряды деревянных рогаток с водруженными сверху мешками. Фигурки в болотниках снимали мешки, встряхивали и клали обратно.
«В этих пакетах, – сказал Грегуар, – миллионы устриц ожидают неизбежной встречи с ломтиком лимона». «Они ожидают встречи со мной», – сказал я и взглянул на часы: обедают во Франции рано, а хотелось еще побродить по вонючей прибрежной глине.
В Сен-Мало я научился местному развлечению: подглядывать за несчастными, познающими коварство бретонских вод на собственной шкуре. Когда начинается прилив, море бьет в набережную с такой силой, что на прохожих выливаются небольшие, но внезапные водопады. Брызги долетают до второго этажа отелей, которые не стесняются брать за вид лишнюю двадцатку. Если приехать сюда зимой, можно застать волны повыше тех, что заливают Гавану у Вендерса.
Вот хозяин жизни в белом костюме – вероятно, англичанин, вероятно, из Портсмута. По виду ясно – за углом стоит яхта с медными заклепками и поваром в колпаке. Р-раз – за ограждением взлетает брызгами вал, и джентльмен, фыркая и утираясь рукавом, ошарашенно смотрит на море. Вот толстый мальчик ест мороженое. Шипящий удар – и с мороженым, увы, приходится расстаться. Вот две девушки в платьях, которые так и просят, чтобы их намочили – но этих, к сожалению, море обходит стороной. Скорее всего, девушки знают о возможных последствиях, просто нисколько их не стесняются.
Все эти милые сцены мы с Паттоном наблюдали из-за стойки бара на Пляс-де-ля-Фонтен. Паттона, белого сенбернара под девяносто кило, я одолжил у хозяйки пансиона, очень довольной, что у нее образовался лишний час на дебаты в телевизоре. «Это какой Паттон? – спросил я эту жизнерадостную супругу парикмахера. – Не тот, что разбомбил Сен-Мало в сорок третьем?» Супруга загадочно улыбнулась: «И этот тоже».
Несмотря на высадки англичан и набеги дачников, северо-запад Франции остается глухой провинцией, где интернет считается изобретением Ширака, а главной страницей в газете – «Рынки» с ценами на овощи и мясо.
Туристы сидят на побережье, бродят вокруг мегалитов, спускаются по каналам, скупают сувениры в крепостях – но деревни за километр от моря видят их редко. Оттого и транспорт здесь рудиментарный – автобус утром (в школу), автобус днем (из школы), автобус вечером – на случай, если кто-нибудь засиделся в школе.
Будь у меня права, я бы взял машину, но прав мне не дают из сострадания к другим автомобилистам. Велосипед тоже не подходил: мне встречалось много бедолаг на двух колесах, и все они выглядели как «Тур де Франс» в мультфильме «Трио из Бельвилля».
Однажды, опоздав на автобус в Динане, я поднял большой палец и через час оказался в нужном мне городке в компании сорокалетнего панка, покинувшего Париж из соображений экологии. С тех пор я перестал разглядывать расписания.
Так и повелось. Меня подвозили коммивояжеры, учителя и таксисты, рыбаки и плотники, банкиры и моряки. Мы проехали мимо Динара, где процветают казино и похоронные конторы, промышленного Сен-Бриака,
Сен-Ка-де-Гильдо с царь-пушкой и многих других «сенов» – удивительных языческих святых, о которых не слышали в Ватикане.
Мне показали достопримечательности, которые вряд ли попадут в путеводители: например, дом с картой мира во всю стену, владелец которого отправился пешком вокруг света и через год пропал в Пакистане.
Иногда я останавливался пообедать и на первых порах не мог отвлечься от устриц – потому что невозможно пройти мимо крупных устриц по шесть евро за дюжину. Если покупать их прямо у пирса, получается в два раза дешевле, но тогда нужно таскать с собой короткий треугольный нож и – главное – уметь этим ножом пользоваться.
Бретонцы ежегодно собирают сорок тысяч тонн моллюсков, однако единого мнения о вскрытии раковин так и не выработали. Еще в Канкале я видел, как сошлись в споре две вскормленные морем девушки.
– Всю жизнь открывала с торца, – горячилась одна.
– Ерунда, – возражала другая, – мускул-то сбоку.
– С торца же проще.
– Ты не так их держишь.
Было ясно, что все аргументы давно перемолоты, что ровно так же они спорили в школе и, вероятно, в детском саду, и что ни одна не уступит. Да и как, действительно, уступить? Обе могли вскрыть моллюска за две секунды. Мой рекорд – минуты полторы, и рядом должен обяза-тельно стоять йод.
Кстати, с кем в Москве не поговори, все откуда-то знают, что с мая по август устриц есть нельзя. Сообщаю этим людям, что они все еще живут в семнадцатом столетии. Правило о месяцах без «р» ввели при Людовике XIV, чтобы уменьшить число отравлений испорченными теплой водой моллюсками.
Сейчас, когда раковины зреют в пакетах под надзором санэпидстанции, их подают к столу круглый год – и круглый год самолеты доставляют ящики со свежим уловом в Гонконг, Сингапур и Санкт-Петербург. Другое дело, что в конце лета устрицы жиреют, и это сказывается на вкусе. Но любители найдутся и на жирных. Этот закон подтверждается местными романтическими практиками. |
Путешествия 