On-Тур - туры и путешествия

От Унгерна в Монголии остался один сапог – правый. Заскорузлый и ссохшийся, как мумия, он выставлен в Музее национальной истории в Улан-Баторе. Откуда он тут взялся, неизвестно, никаких пояснений нет. Я долго стою перед этой печальной реликвией, чья история могла бы стать сюжетом для небольшого рассказа, и даже подношу к витринному стеклу собственный ботинок, пытаясь понять, какой размер обуви был у «бога войны».

Рядом помещена его фотография. Воспаленный взгляд любимца наших правых и левых радикалов устремлен в пустоту: редкие посетители равнодушно проходят мимо баронского сапога, чтобы почтительно замереть перед восковой персоной восседающего на троне Чингисхана. Потрясатель вселенной изваян в натуральную величину и раскрашен, как на продажу. В отличие от безумного барона он взирает на соплеменников с добрым отеческим прищуром.

Во времена китайского владычества монголы создали множество легенд о грядущем спасителе, который когда-нибудь явится с севера, в монгольской мифологии – из страны мертвых. Парадокс в том, что этот элизиум, где обитают подлежащие воскрешению великие герои, для монголов слился с Россией. Из России ожидался, например, некий барон Иван, призванный возродить империю Чингисхана. Это пророчество Унгерн относил к самому себе, ведь «Иван и Роман — почти одно и то же». Прирожденные фаталисты, монголы считали, что особого рода предсказания (туку) обязательно должны предшествовать всем великим событиям. Для самого Унгерна историческое значение его монгольской эпопеи подтверждалось еще и тем, что она была предвосхищена соответствующими туку. Он верил, что под его руководством монголы вновь, как во времена Чингисхана, понесут на запад священный огонь, испепеляющий революционную и либеральную скверну. Он вообще умел верить в такие вещи, которые у его противников вызывали смех, но эта вера дала ему силы разгромить впятеро превосходящую китайскую армию.

Унгерн часто посещал столичный монастырь Гандан-Тэгчинлин – заказывал молебны, консультировался с астрологами. Этот монастырь и сейчас стоит на окраине Улан-Батора. В социалистической Монголии только здесь проводились богослужения и существовала монашеская община. Вокруг тишина, солнце, деловитые монахи в своих одеяниях цвета бордо, похожих на римские тоги. На ветру вразнобой позвякивают колокольчики, висящие под облитыми зеленой глазурью черепичными кровлями храмов. Голуби воркуют на монастырской ограде. С внешней стороны к ней примыкает чудом уцелевший островок старого города, каким он был при Унгерне: заваленные мусором узкие земляные улочки, грязные юрты за сшитыми на живую нитку заборами из разнокалиберных досок. За ними начинаются современные кварталы.

Почти миллионный Улан-Батор сохранил неистребимо советский облик, однако это настоящая столица – с поднявшимися за последние годы небоскребами, потоками машин и ночными клубами, где обнаженные девушки танцуют прямо между столами. Молодые монголки изумительно красивы. Их европейской лепки смуглые лица с умеренно раскосыми глазами кажутся образцом восточной прелести в гораздо большей степени, чем лица китаянок или кореянок, а точеной фигуркой обладает каждая вторая. Столичные жительницы давно не ездят верхом, их якобы кривые ноги – такой же миф, как представление о поголовной дебелости русских женщин. Зато жемчужно-белые зубы не легенда, а следствие специфического пищевого рациона. Основным продуктом питания здесь по-прежнему является мясо. «Мы с мужем и дочерью за зиму съедаем трех овец, бычка и лошадь», – рассказывает нам очаровательная водительница такси, еще не совсем забывшая русский язык.

Такси останавливается возле резиденции Богдо-хана – первого и последнего теократического владыки Монголии. Он умер в 1924 году, с тех пор все тут сохраняется в неприкосновенности. За фантастическими воротами открываются миниатюрные дворики, аккуратные дорожки ведут к дверям храмов. Пустынно и тихо, звенит под ветром иссохшая осенняя трава. Сентябрь, туристский сезон на исходе. Пусто и в расположенном неподалеку двухэтажном зимнем дворце «живого Будды» – лишь одинокая японка щелкает цифровой камерой перед его тронным сидением из двадцати трех плоских подушек олбоков – по числу титулов. Отсюда, из-под носа у китайцев, низложенного пекинскими генералами Богдо-хана выкрали тибетцы из Азиатской дивизии Унгерна. Барон еще на три года вернул ему престол, но в путеводителе, который я покупаю в кассе, об этом нет ни слова. Признать заслуги чужеземца перед монгольской историей мешает национальная гордость.

У ворот мы снова садимся в такси. Наш путь лежит в центр города, в кафе Chez Bernard. Сам Бернар, жизнерадостный француз лет тридцати, расхаживает по залу в шортах и по-монгольски перешучивается с официантками. Европейские бизнесмены, приехавшие за длинным тугриком, cобираются в других местах, а в это скромное заведение приходят бескорыстные странники, очарованные родиной Чингисхана, беглецы от западной цивилизации, любители дикой природы и сильных ощущений. Настенная доска пестрит написанными от руки объявлениями: назначают свидания, ищут партнеров для путешествия в Гоби или Чойры, продают сослужившие свою службу палатки и рыболовные снасти.

У Бернара мы рассчитываем найти машину с говорящим по-русски шофером. Это оказывается несложно – через полчаса такой человек сидит за нашим столом. Его зовут Баатар, он окончил Институт инженеров кино в Ленинграде, но возит по стране туристов. Мы сговариваемся о цене (250 долларов за трое суток, включая бензин) и утром следующего дня выезжаем на запад по бывшему Улясутайскому тракту, где Унгерн когда-то разгромил китайские войска.

Степь перетекает в голые травянистые холмы, которые прорастают причудливыми скалами. Цветовая гамма – от желтого до фиолетового. Один из холмов выглядит совершенно черным. Кажется, его выжгло степным пожаром, но через минуту я понимаю, что просто на нем лежит тень облака. По сторонам – пустота, лишь изредка мелькнет юрта или проскачет всадник. Вдали серыми дымками стелются по траве овечьи отары. Изредка дорогу перебегают земляные белки. Я вспоминаю популярный здесь туристский слоган: «Монголия – последнее место на земле, еще не испорченное человеком».

Сам Баатар уже испорчен цивилизацией и в дорогу запасся бутылкой Aqua Minerale. Вообще-то, за пределами столицы монголы пьют любую воду. Считается, что не бывает плохой воды, есть лишь наши дурные мысли о ней. Они-то и причиняют вред тому, кто плохо подумал про эту воду, а отнюдь не она сама. Четыреста километров одолеваем часов за десять. Наконец как мираж возникает на горизонте ослепительно-белая зубчатая стена монастыря Эрдэнэ-Дзу.

В проеме крепостных ворот местные жители разложили на клеенках груды сувениров. Вещицы маскируются под монголо-тибетскую древность, но на каждой незримо проступает клеймо «made in China». Отдельно притулилась горсточка археологических раритетов. Я покупаю широкий и плоский наконечник монгольской стрелы, способный пробить любые доспехи. Сжимая в кулаке этот внушительный артефакт, вхожу в ворота и оказываюсь там, куда мечтал попасть с юности, но никогда не верил, что такое возможно, – на развалинах Каракорума, столицы Чингисхана и Угэдэя. Здесь когда-то стоял ханский дворец Тумэн-Амалган с его знаменитым фонтаном работы парижского мастера Гийома Буше. Вершину серебряного дерева украшала крылатая Ника с трубой. Когда богиня трубила в нее, окружавшие серебряный ствол четыре дракона извергали из пасти четыре благородных напитка – молоко, вино, мед и рисовое пиво. Это место считалось сердцем мира, пока внук Чингисхана Хубилай не перенес столицу империи в Пекин. После падения монгольской династии китайцы разрушили Каракорум, чтобы стереть с лица земли память о своих унижениях, а спустя еще двести лет камни мертвого города пошли на постройку субурганов и храмов Эрдэнэ-Дзу. От Тумэн-Амалгана уцелел только фундамент. Руины древней столицы теряются среди высокой травы. Из четырех гигантских гранитных черепах, когда-то охранявших ее не то от наводнений, не то от злых духов, сохранилась единственная – странный осколок былого величия. На шее черепахи повязан синий шелковый шарфик хадак – знак почтения перед святыней. Я трогаю ее несокрушимый панцирь, что, как уверяет Баатар, должно принести мне удачу, но увы – на другой день злые духи заводят с нами свою игру.

Ночью, смертельно закоченев под тремя ватными одеялами, я выглядываю из юрты и вместо вчерашней буро-желтой степи вижу перед собой белую равнину. Метет метель. Я воспринимаю это как судьбоносное туку, означающее, что в горный Заян-хурэ попасть не удастся. Мы вынуждены повернуть обратно. Часа через два ветер стихает. Воспользовавшись этим, Баатар сворачивает с трассы на юг – туда, где узким песчаным языком вклинивается между горами великая и ужасная Гоби. Мы уже видим барханы, поросшие кустиками гобийского саксаула – дзака, когда вьюга разыгрывается с новой силой. Все кругом исчезает в снежной мгле, из которой вдруг появляются три верблюда. Баатар останавливает свою «хонду». Жена вылезает из машины и потрясенно смотрит, как мимо нее плывут эти величественные корабли пустыни, а я думаю о том, что если бы в августе 1921 года в каких-нибудь паре сотен километров к северу отсюда офицеры не взбунтовались против Унгерна, он бы не попал в плен к красным, а повел свою Азиатскую дивизию в Тибет, к далай-ламе, как собирался это сделать. Тогда по дороге в Лхасу она должна была пройти приблизительно в этих местах.

Унгерн верил, что где-то здесь находится скрытый от простых смертных вход в Шамбалу, и даже высылал разведчиков на поиски этой подземной цитадели могущественных праведников. Впрочем, в то время не он один думал, что хозяин Монголии в итоге обретет власть над всей планетой, что в здешних степях и пустынях, которые нацисты считали прародиной арийцев, бьется потаенное мистическое сердце мира. Сквозь топот своей разноплеменной конницы он слышал его приглушенный укромный стук, и я чувствую, что сейчас мне тоже это почти удается.

Мне не нужно даже закрывать глаза, чтобы увидеть, как в метели беззвучно тянется мимо вереница всадников – халхасцы, чахары, буряты, тибетцы, забайкальские казаки, офицеры рассеянных по Сибири колчаковских армий. Впереди – безумный барон на своей белой кобыле, в темно-вишневом монгольском дэли с генеральскими погонами, с Георгиевским крестом на груди. Призрачная колонна проходит передо мной и пропадает в снежных вихрях.