On-Тур - туры и путешествия

Пристально изучая северные регионы Франции, Станислав Зельвенский приобрел экстремальный душевный опыт, который рано или поздно может пригодиться каждому.

Если вам по какой-то диковинной надобности или вовсе без оной – что, впрочем, менее вероятно – случится попасть на север Франции, вам непременно, независимо от времени года, покажется, что вы угодили в межсезонье. Это ошибка. Межсезонья на севере Франции нет, поскольку там нет сезона. Там, собственно, вообще почти ничего нет – и это, пожалуй, главное, а то и единственное, за что человек чувствующий может вдруг взять и полюбить регион Нор-Па-де-Кале.

Если южный француз более всего похож на итальянца, то северный – в лучшем случае – на датчанина (притом что основное свойство датчанина – отсутствие у него какого бы то ни было темперамента). Коренной житель Бордо или Ниццы медленно ходит и много говорит; северянин молча бежит. Карта южных французских владений исчерпывающе совпадает с картой вин; названия северных городов – Рубэ, Дуэ, Камбрэ – напоминают команды из арсенала собаковода.

Француз с Лазурного Берега в выходные сидит дома (глупо куда-то ехать, если ты уже на Лазурном Берегу). Француз из Нормандии на уикенд отправляется в Лондон – поскольку это единственное место в двух часах езды на поезде, где погода такая же кошмарная, как в родном городе.

На юге французские кинематографисты снимают авантюрные комедии с Жан-Полем Бельмондо. Север запечатлен разве что в «Спасении рядового Райана».

Единственный значимый литературный персонаж из этих краев – лилльский палач.

Большинство туристов, топчущих мостовые северофранцузских городов, приезжают из Англии. В контакт с ними аборигены не вступают: французы, как известно, английский учить не хотят, а англичане французский – не могут. Но в этом никакой беды нет, поскольку уроженцы Альбиона так шалеют от возможности выпивать после одиннадцати вечера, что уже часам к восьми совершенно не вяжут лыка. Англичанина на французском севере узнать так же легко, как, например, в Петербурге – финна. Элементарно по походке.

Север продувается всеми ветрами, которые только существуют в этой части Европы. Многие из них зарождаются в районе Ла-Манша, а самые свирепые, хочется думать – непосредственно в туннеле, по которому с завидной скоростью снуют туда-сюда похожие на стамески поезда Eurostar. Так или иначе там всегда патологически холодно – и нулевая температура, обычно доминирующая зимой, только вводит неискушенного путника в заблуждение: одеваться нужно, как при хорошем российском минусе.

Суровые климатические условия естественным образом фатально сказываются на поголовье местных девушек. О них во Франции существует множество разноречивых суждений, которые можно суммировать следующим образом: местные девушки слывут страшненькими. Как часто бывает, грубость их черт и отсутствие малейшей кудрявости сильно преувеличены молвой, но справедливости ради отметим, что выяснить истину и вправду сложно: для этого девушку придется извлечь из черного мужского бушлата и шарфа, закрывающего пол-лица, а они этого не любят.

Сложности сексуального общения компенсируются здесь фетишистской любовью к устрице. Рыба и примыкающие к ней морепродукты, «фрукты моря», как выражаются склонные к гиперболам французы, – символ веры в этом суровом регионе (наряду с туннелем, конечно). Не ищите без толку средиземноморских развалов легкомысленных ракообразных – направляйтесь прямиком в ресторан, где на стол выставят блюдо подозрительных устриц или угрюмых мидий. Некрасиво их высасывая, окиньте взглядом официанта, бармена, пожилую пару за соседним столиком – задумайтесь о том, насколько эти люди похожи на морефрукты и как разительно северный человек-мидия отличается от южного человека- креветки. Задумайтесь и ужаснитесь.

Чтобы понять эти места и этот народ, лучше всего заявиться в Аррас, Лилль или Дюнкерк где-нибудь в середине февраля, желательно – в воскресенье. Еще даже лучше – не в райцентр, а в какой-нибудь совсем глухой городок. Нужно пройти по пустынным улицам, вдоль которых выстроились одинаковые кирпичные домики, в сторону «гран-пляс». Миновать неприлично торчащую ратушу, музейчик, в котором на самом деле дюжина брейгелей, но черт с ними, ресторанчик Chez AndrО или Au vieux moulin, где пара грустных мужиков в клетчатых кепках допивают Stella Artois, странный зеленоватый монумент воинам Второй мировой (север – единственный, по понятным причинам, в стране район, где 1940-е вызывают воспоминания скорее патриотические). На «гран-пляс» непременно обнаружится редкой красоты готический собор с целехонькими витражами. Нужно, дрожа от холода, нырнуть туда – и, поняв, что внутри ничуть не теплее, осознать и нечто куда более важное.

Пронзительное, пронизывающее чувство безвременья и безысходности дарят эти равнодушные к homo sapiens католические постройки; эти вечно безлюдные улицы; эти абсурдные пляжи – если податься к проливу, – на которых никогда не загорит спина человеческая.

Чувство, которое не испытать даже в Бельгии, которая вон там, за кустами, – потому что как только начинается Бельгия, все сразу становится маленьким и аккуратным, а для нормальной, немасштабированной тоски нужны пространства и некоторая общая неряшливость.

В общем, ты понимаешь, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сможешь отличить Дуэ от Рубэ, а Рубэ – от Камбрэ. А главное, что это и не нужно. Что существует только низкое серое небо над нами – и нравственный закон внутри некоторых. Что чуть южнее лежит самый красивый (возможно) город Европы, но тебе туда не надо. Что тебе вообще никуда не надо. Что каштаны, кафешантаны, шансоны и шоссоны – это не настоящая Франция, а настоящая – вот она, пожухлая, зябкая, враждебная ко всему внешнему и уставшая от внутреннего, огромная и опустевшая.

И вот когда все это поймешь хорошенько и накрепко, можно отправляться на вокзал и брать билет до Ниццы.