|
Непризнанная республика Абхазия – кажется, единственный в мире мятежный курорт. Через десять лет после грузино-абхазской войны Роман Волобуев нашел бывшую советскую ривьеру лежащей в руинах, но не побежденной.
По главной улице Сухума – по бывшему Ленинскому проспекту, теперь переименованному в честь первого абхазского эристава в проспект Леона, – мимо заколоченного Русского театра драмы, украшенного афишей «Единой чтоб была Абхазия, голосуйте за Хоразия» и расстрелянного фасада Гранд-отеля «Сухуми» марширует колонна прелестных первоклассников в камуфляже. Сбоку – пожилая учительница, перед колонной маленькая девочка несет на длинной палке картонный танк Т-34, на танке по-русски написано: «Победа».
12 лет спустя радость победы над Грузией здесь не померкла. Сухум вообще выглядит так, будто война кончилась в позапрошлые выходные: стены домов тут и там побиты автоматными очередями, сгоревшее в уличных боях 1993-го здание правительства – скромная четвертинка сталинской высотки – почерневшей гранитной кочерыжкой торчит над четырех-, пятиэтажным городом. Мимо уличных кафе, где по радио играет возмутительный турецкий рэп, парами, переговариваясь на плохом английском, прогуливаются «голубые каски». Вслед за марширующими детьми на проспект выкатывается колонна белоснежных джипов Красного Креста со спутниковыми антеннами на бамперах – первым рулит ослепительная красотка скандинавского вида, одетая а-ля «бешеный пес»: черный пиджак, белая рубашка.
Люди на набережной, впрочем, не обращают внимания ни на марширующих детей, ни на красавицу из Красного Креста: под деревьями с полсотни человек сосредоточенно играют в нарды. За спинами играющих – море с белым пирсом и застрявшим между небом и берегом оранжевым кораблем. В самом центре этой открытки, там, где сходятся в точку векторы сухумских улиц и куда сам собой падает взгляд путешественника, с математической точностью размещен синий дощатый ларек – здесь продают общественно-политическую газету «Новый день», чудовищное по вкусу и бессмысленное по действию домашнее вино, а также совершенно замечательное пиво «Сухумское». Пиво, впрочем, кроме нас никто на набережной не пьет, равно как и вино, – все пьют кофе.
В принципе, если сойти к набережной по любому из двух имеющихся в Сухуме проспектов (кроме проспекта Леона есть проспект Мира) и вовремя остановиться, перед вами, как на поучительной миниатюре с обратной перспективой, окажутся основные правила жизни, с незначительными отклонениями актуальные на всей территории республики: разливное вино тут везде одинаково скверное, кофе везде одинаково хороший, а общественные процессы идут сами собой, и до них, как и до морских видов с набережной, никому нет дела.
«Абхазы спали, они к войне не готовились», – таксист, везущий нас из Сухума в Гагру, пожилой сгорбленный армянин, страдающий легочной болезнью, объясняет, каковы, на его взгляд, были причины успеха операции «Меч», в ходе которой войска Госсовета Грузии в считанные дни заняли примерно две трети абхазского побережья. Такси остановилось на мосту через реку Гумиста: в ходе войны этот мост абхазские войска брали два или три раза – и каждый раз с большой кровью. На скале, в которую упирается мост, две дюжины мемориальных досок с портретами: печальные вислоусые мужчины в форме Советской армии, дата смерти у всех примерно одна и та же.
Таксист – большой патриот Абхазии, но к самим абхазам относится иронически.
Насчет войны он, кстати, неправ. В прошлый раз я был в Абхазии с родителями в начале 80-х, мне тогда было 5 лет, и если что и помню про ту поездку, так это то, что к войне здесь готовились уже тогда. Местные друзья родителей, выпив, только об этом и говорили и не реже раза в неделю ходили в горы стрелять по мешкам. Впрочем, бесконечные разговоры старших о неизбежной и скорой освободительной войне против грузин – это второе, что я вспоминаю, когда слышу про Абхазию. Первое и главное воспоминание – это как моего местного ровесника его мать (необычайно красивая усатая женщина) брала за ноги и, раскрутив над головой, зашвыривала в полосу прибоя. Мне тогда было дико завидно – да и до сих пор я часто жалею, что со мной в пять лет не делали ничего такого.
Путеводители по Абхазии – они продаются тут на овощных лотках и в фойе пансионатов – все изданы в 80-е. Новые цветные брошюрки, напечатанные в московских типографиях на деньги турагентств, черпают краеведческую информацию из старых путеводителей. Ни там ни там, понятно, не объясняется самого главного. Не написано, например, почему на всех железнодорожных вокзалах – от сухумского до Старой Гагры – все вокзальные часы стоят на половине второго.
Сами вокзалы – чудеса советской курортной архитектуры 50-х, с непременными колонами и питьевыми фонтанчиками у входа, – в основной своей массе не то разрушены в войну, не то развалились за ненадобностью в те годы, пока на абхазском участке Закавказской железной дороги ходило по два поезда в год. Питьевые фонтанчики, впрочем, большей частью уцелели и работают.
Сейчас здесь дважды в день проходит принадлежащая частной «Сочинской транспортной компании» и имеющая громадное политическое значение электричка – утром из Сухума в Сочи, вечером из Сочи в Сухум. Электричку ждут на платформе, в засыпанные битым витражным стеклом залы ожидания никто не заходит. Большой вопрос, зачем вообще нужен зал ожидания в стране, где солнце светит не то 260, не то 290 дней в году.
Количеством солнечных дней тут гордятся даже больше, чем победой в войне. Каждый абхазский город стремится переплюнуть соседей по этому показателю – как следствие, показатель стремится к абсолютному календарному максимуму.
Сухумский парикмахер, который стриг нашего фотографа, рассказал ему, что в Абхазии в принципе не бывает плохой погоды, а короткий сезон дождей в мае (мы угодили как раз в него) вызван тем, что на майские праздники Лужков разгоняет тучи над Москвой. Такое мнение, кстати, довольно широко распространено здесь, но на Лужкова злятся не то чтобы очень сильно. В любом случае значительно меньше, чем, например, на грузинскую сотовую связь GEO, которая на территории Абхазии берется чаще и лучше всех прочих сетей, включая и национальную сеть «Аквафон», – и по слухам имеет совершенно грабительские тарифы на роуминг. «Если эта сволочь к тебе в телефон залезет, сразу, сразу выключай, а то все свои деньги потеряешь разом», – о необычайном коварстве грузинского сотового оператора в Абхазии вас спешит предупредить чуть ли не каждый встречный.
В небе над Гагрой летает десяток разноцветных парапланов: местные жители на берегу спорят, какой упадет в море, а потом, когда один наконец падает, спорят, утонет парапланерист, пока с другого конца Гагры к нему спешит моторная лодка, или не утонет.
Парапланы стартуют с горы Мамзышха – в 1992-м оттуда по бзыбскому фронту работали гаубицы, а еще раньше, в конце 80-х, там собирались строить горнолыжный курорт с фуникулером, стометровыми трамплинами и трассами для суперслалома. В 1988-м газета «Правда» уже писала как о свершившемся факте, что к двум имеющимся Гаграм – Старой и Новой – в ближайшее время присоединится третья, Альпийская. В 1992-м Гагру сперва брали десантом, потом отбивали и, наконец, бомбили с воздуха, причем Старой Гагре со старорежимными виллами и ведомственными советскими пансионатами досталось больше, чем Новой с ее милицейским участком, рынком и принадлежащим московским людям супермаркетом «Континент».
Если въезжать в Гагру со стороны границы, видишь киплинговский мертвый город, захваченный джунглями: крыши провалены, из пустых окон растут деревья.
Считается, что все это отстроят в мгновение ока, как только статус республики хоть сколько-нибудь прояснится. Про один из разбитых пансионатов принято считать, что его ввиду скорого возрождения Гагры купил все тот же Лужков, но каким именно руинам так повезло, непонятно – показывают каждый раз на разные.
Три или четыре пансионата в Старой Гагре работают – величественней и невозмутимей всех держится санаторий имени XVII партсъезда, переименованный в «Амру Интернешнл» и лишившийся приватного пляжа, но вопреки этому (равно как и всему остальному) сохранивший от лучших времен какую-то презрительную несуразную вальяжность и мощь. Среди развалин он стоит, как цековская версия отеля «Оверлук» из книжки прозаика Кинга: с несусветными потолками и километровыми коридорами, зеленым сукном в номерах, собственным дендропарком и хищным поджарым Лениным у входа – Ленин, к слову, содержится в превосходном состоянии, снабжен табличкой, запрещающей на него взбираться, и сжимает в руке вроде бы небольшой беляшик. «Амра» забита под завязку даже в несезон, но все равно кажется нежилой.
В подвальном помещении расположен довольно страшный процедурный зал, где рядами выстроились ингаляторы размером с суперкомпьютер Deep Blue. Ингаляторы, как и Ленин, в отличном состоянии, но популярностью не пользуются. Пожилая медсестра с сожалением говорит, что давно уже не было необходимости запускать более одного ингалятора сразу, не то что в прежние времена, когда постояльцы были серьезней, старше и относились к процедурам уважительно. Когда она оставляет меня в процедурной одного дышать эвкалиптом через трубку, становится немного страшно: начинают мерещиться картины прошлого – например, дюжина членов ЦК, которые, вставив в рты загубники, синхронно нажимают на кнопки подачи пара, наполняя подвал механическим дыханием коллективного.
От ворот пансионатов, как в лучшие времена, ежедневно ходят экскурсионные автобусы, например на озеро Рица – мимо плачущей скалы Девичьи Слезы и самой короткой в мире реки Репруа длиной 18 метров, которой в Абхазии тоже довольно сильно гордятся и которую, как и саму Абхазию, не готова признать мировая общественность (международные справочники упорно называют самой короткой 36-метровую реку Сагинау в штате Мичиган). Минувшей весной в ущелье чуть выше самой короткой в мире реки один экскурсионный автобус с российскими туристами остановили какие-то люди с автоматами и попросили у туристов фотоаппараты и деньги – из-за этой истории было много шума, абхазская пресса тогда писала, что это было не ограбление, а провокация, но с чьей стороны, не уточнялось.
Когда в Гагре идет дождь, там очень хорошо черепахам и лягушкам. Черепах много, но они ведут себя тихо, а лягушки ближе к вечеру орут так, как они вряд ли позволяли себе орать при советской власти. На третий день жизни в Гагре начинаешь совсем иначе оценивать поведение известного искандеровского героя, выходившего на порог своего дома и оттуда бившего лягушек из малокалиберного ружья. Раньше казалось, Искандер имел в виду проявление экзистенциального отчаяния, а оказалось – элементарную бытовую необходимость.
Тем, кого смущает, почему в этих заметках ни разу не упомянут фильм Шахназарова «Зимний вечер в Гаграх», спешу сообщить: кружевная белая колоннада, на фоне которой шахназаровский чечеточник Беглов с дочкой отбивали лаковыми штиблетами последнее «прости» безвозвратно утраченному времени, цела и невредима. Мимо нее под дождем пролетают подержанные «мерседесы». Половина Абхазии ездит на разбитых «жигулях», вторая – на «мерседесах», другие иномарки здесь считают недоразумением и всерьез не воспринимают. 70 процентов «мерседесов» где-то угнаны, и выезжать на них за пределы республики нельзя. Эту цифру – 70 процентов невыездных «мерседесов» – всякий, кто приезжает в Абхазию, слышит несколько раз, ее здесь сообщают с такой же почти гордостью, как и количество солнечных дней в году. |
